Обвинение было несправедливым, и Рувинский вскинулся. Его суровое мнение об израильской полиции было бы высказано немедленно и недвусмысленно, но мне удалось прервать начавшуюся ссору в зародыше.

- Моше, - сказал я прежде, чем директор успел открыть рот, - ты плохо знаешь комиссара Бутлера, а мы с ним пьем кофе каждую субботу. Он намеренно вызывает тебя на ссору, чтобы, обидевшись, не делиться с нами информацией. Я прав?

- Конечно, - не смущаясь, согласился Роман. - Но, господа, мне бы действительно не хотелось сейчас выкладывать на стол все карты. Если бы не ваш дремучий дилетантизм, вы бы и сами догадались, кто в чем виноват. Вся информация у вас есть.

После чего комиссар встал и покинул помещение института. Надеюсь, что выпустили его без приключений.

Признаюсь честно: мы с директором просидели в его кабинете до позднего вечера, просматривая заново уже виденные альтернативы в поисках незамеченного нами доказательства. Но мы лишний раз убедились, что единственным разумным кандидатом на роль подозреваемого был бы Яков Вайнштейн, если бы он не оказался столь странным образом замешан вместе с министром Шувалем в общей афере. А может, они потом что-то не поделили, Вайнштейн смертельно обиделся и...

Нет, не могло этого быть. Мы просмотрели альтернативу вплоть до сегодняшнего дня - если бы Вайнштейн задумывал преступление, он должен был бы рассориться с Шувалем еще вчера вечером. Иначе в нашей реальности ничего к нынешнему утру ничего не смогло бы произойти.

- Значит, - сказал директор Рувинский, - мы не обратили внимания на какую-то информацию. Мы не обратили, а Бутлер обратил, потому что он профессионал.

- Ну да, - согласился я. - Он Эркюль Пуаро, а мы с тобой Ватсон с Гастингсом.

- Обидно, - продолжал каяться Рувинский. - У него четкая логика плюс информация, а у нас... Мы как две бабы - сидим и чешем языками, не понимая сути...

- Как ты сказал? - насторожился я. - Ты сказал - две бабы?